pavlensky

О чем говорил в Киеве акционист Петр Павленский

Текст: Христина Мельник

Петр Павленский – известный российский акционист, недавно побывавший политзаключенным. После семимесячного заключения в СИЗО за поджог двери в центральном управлении ФСБ в Москве Павленский был освобожден 8 июня. А уже 19 июня он в Киеве прочитал первую после заключения публичную лекцию. Lustrum записал главные тезисы выступления Петра Павленского.

Крошечное помещение Центра визуальной культуры на Глыбочицкой, 44 еще до начала выступления Павленского напоминало парилку. Окна не открывались. В зал хотели зайти чуть не втрое больше людей, чем могло поместиться. Люди обсуждали: не является ли такая невыносимая духота во время предстоящей лекции неким перфомансом Павленского? Своеобразной инсталляцией условий заключения. Сам художник во время лекции только один раз прокомментировал духоту: «Тут как в автозаке, где 15 человек на одной сборке. Или как в бане». Лекция транслировалась также в соседнем зале и в онлайне. Много людей, которые не поместились в зал, смотрели выступление Павленского на улице на своих смартфонах. 

Дальше - цитаты Павленского.

О власти в России и последней акции

Власть построила общество таким образом, что власть управляет, оставляя руки абсолютно свободными. Люди сами собой управляют, люди давно стали себе полицейскими, прокурорами, судьями, надсмотрщиками.

Если я, как художник, занимаюсь искусством, то я ставлю цель заставить власть работать на искусство. То есть я освобождаю свои руки и делаю искусство руками власти. Я работаю с таким понятием: или власть для общества, или общество для власти. Я никогда не позволю искусство сделать инструментом политическим. Власть стремится инструментализировать все.

С 2012 года я занимаюсь политическим искусством. И только сейчас, в 2016-м, появилась лучшая видеодокументация моих работ. (Речь идет о видеозаписи с камер Лубянки, на которой видно, как Петр поджигает дверь.)

Политическое искусство – это работа со смыслами и с формой выражения этих смыслов. Если говорить шире, это работа с системами представлений. Сама форма Лубянки начала работать на высказывание. Они разоблачили сами себя. Я даже не мог об этом мечтать: что ФСБ, Лубянка сама себя закроют железным занавесом.

С 214 статьи 2 (вандализм) переквалифицировали на 243 (уничтожение или повреждение памятника культуры). Они обосновали себя памятником культуры только на основании того, что они уничтожали культуру. Там открыто говорилось, что из-за того, что в этом здании было репрессировано, заключено много деятелей культуры, политики, военачальников, то мы объявляем себя памятником культуры. Неплохо: чем больше ты уничтожил, тем более ты значимый памятник. После этого судят меня за уничтожение лакового слоя на двери. Это имеет больше значения, чем горящая дверь. При минимуме затрат, потраченных сил, освобожденных руках, я не работаю, я ничего, как и в акциях, ничего не делаю, это представители власти работают, делают высказывание.

В суде я подкупил проституток, чтобы они давали показания. Что было неожиданностью: что они были ко мне совсем нелояльны. Вот это их искреннее мнение (или искреннее в контексте суда) продемонстрировало полную равнозначность между судьями, прокурорами и свидетелями: директор уборочной компании, жильцы дома, порядочные граждане, уборщик, школьный учитель. Но даже риторика: то, как говорили проститутки, идентично со способом артикуляции школьных учителей. Нету разделения на социальные классы, страты. Разлом проходит в другом месте: позволяет ли человек определять свою жизнь потребностями или не позволяет. Они хотят лучше кушать, там побольше, там поменьше, тут не могут отказать. Из этого исходит их политическая позиция. Нельзя проституток определять в низ социальной иерархии. Есть просто разный выбор профессий. Есть разный способ удовлетворения потребностей. И Путин находится наверху. Это говорящая голова вот этой силовой структуры, системы.

Про заключение и осознание потребностей

Неожиданностью оказалось, что политическим инструментом являются потребности. Через что людей подводят к ломке личности? Власть манипулирует немножко выше, чем просто базовыми потребностями. Это не еда, сон. По крайней мере в московских СИЗО. Это возможность иметь или не иметь досуг. Если человек слушается, готов выполнять приказания, то у него будет досуг. Если отказывается – то у него будут отбирать этот досуг. Это возможность постричь ногти или зашить одежду. Когда ты отказываешься отворачиваться и смотреть в суде в стену, держать руки за спиной, то скорее всего ты день не будешь пить чай, тебя не будут выпускать в туалет долго. Возможность условно-досрочного заставляет бояться попасть в карцер. Через компромисс прививается автоматизм подчинения приказу. Я раньше думал, что основной инструмент – страх. На страхе многое держится, а потребности – не так очевидны.

А что такое тюрьма? А что такое свобода? Свобода – тюрьма повседневности. Степень свободы – это степень того, как ты можешь распоряжаться своим временем. В реальной тюрьме недостаток пространства возмещается избытком времени. А тюрьма повседневности делает так, что человек находится в царстве регламентов, законодательной системы, которая загоняет человека в загон животной покорности.

Каждое движение – боль и страдание, это законодательная система, об этом была моя акция «Туша». Вряд ли это можно назвать полноценной свободой. Государство любое воспринимает человека как производителя ресурса. Время – это единственное, что у человека есть. Я писал людям, что нахожусь в зоне отдыха. Я за эти семь месяцев неплохо отдохнул. В тюрьме можно читать, заниматься спортом, поправиться. То же и в тюрьме повседневности – у человека ничего не останется, если он позволит себя подчинить.

От сокамерников возникал вопрос «зачем?» по поводу акции. Дальше это воспринималось как образ жизни. И следующий момент уже, когда возник вопрос: искусство это или не искусство. Они же знали об этом как об истории, а не видели.  

О героях и ролях

Называть меня героем - практически оскорбление. Я - художник. Героизм связан с воинским делом, потому что это способы распределения поощрений. Если посмотреть на древнегреческое определение, герой – это неразрывно со страданием, он обречён на проигрыш. Здесь уже предопределен конец. И герой – это всегда роль. В моем случае необходимо уходить от ролей. Даже исполнять роль самого себя.

Герой – это степень отличия. А я говорю, что я – часть народа. Если человек погиб – он уже отделен. Я не позволю себя отделять от народа. Назовем кого-то героем, он отделен от нас, мы ему даем степень и отделяем. Потому что мы же не можем все быть героями.  Героизм работает как сегрегация. А любое отделение – это ампутация. Что-то уходит на опыты лабораторные или умерщвление. Я хотел бы оставаться частью целого.

Украина – не Россия?

Я в первый раз увидел Киев во время Майдана. Мое знакомство с Украиной и украинцами началось с Майдана. Я увидел людей, которые освободили центр города от власти, с которой они были несогласны. В России массы или мертвы, или спят, или пособники власти. Люди на Майдане – это были другие люди. В Украине я увидел народ.

Власть же не существует сама по себе. Если не будет подчинения – не будет власти. Она определена подчинением.

Чем скот одомашненый отличается от белки, самого безобидного зверя в лесу? Самый безобидный зверь добывает еду сам. А домашняя скотина зависит от хозяина. И люди приручили скот сначала, они пытаются через зоны экспериментов подчинять людей. Те либо молчаливо поддерживают, соглашаются, либо просыпаются и начинают видеть действительность.

Лучше стремиться к свободе, а не к порядку. Это вообще о будущем. Как освободиться от тюрьмы повседневности? Тут каждый для себя находит рецепт. Я стараюсь заставить власть работать на разрушение декорации, ширмы. Это стремление к реализму.

О терроризме и повстанцах

Партизаны Приморья – шесть человек на 146 миллионов. Они начали войну в пустыне. В окружении тех, кто будет против них. Они показали, что полиция – это враги народа. На федеральных телеканалах запрещено словосочетание «приморские партизаны». Их очень упорно называют бандой. Эта борьба наименований показывает страх власти. У них сейчас от 8 до 25 лет сроки. Но надо понимать: 25 лет – это билет в один конец. Те, кого они назвали врагами – взяли их в плен. Это методы террора.

Террористические  организации… ФСБ засылает группы, по крайней мере на Донбассе там был Гиркин, не скрывают этого. Они развязывают войну, потому устанавливают военную диктатуру. Во время этого установления занимаются хищением или взятием в плен людей. Но поскольку Россия не признает своего участия в войне, то можно сказать, что это террористические группы ведут войну. Их курирует ФСБ, они оставили людей, тех, кто им подчиняется. Это и есть настоящий терроризм. Надо расчистить понятия между инсургентами (повстанцами) и терроризмом. Террор всегда связан с государством, с интересами больших компаний, с большими финансовыми вложениям. А повстанцы идут от народа. Если на Донбассе народ бы и хотел что-то сейчас сказать, то убьют сразу. На Донбассе нет повстанцев.

Террористы или инсургенты, искусство или преступление – слова которыми, можно судить. Именовать что-либо – уже власть. Если ты уже именуешь, ты уже имеешь власть. Борьба именований бесконечна.

Я требовал на суде для себя переквалификацию в терроризм, потому что я требовал от нее сорвать эту лицемерную маску гуманизма. Они решили ее оставить, прикрываться гуманизмом – это ведь хорошо, это дает какие-то балы. Это тоже какая-то борьба с общественным мнением.

Про свою деятельность и искусство

Я манипулирую представителями власти как мне удается, потому что они подвластны внутренним регламентам, обязанностям. История искусства, история человека – история столкновения человека и власти.

Задача искусства не соглашаться с заданными формами, надо их устанавливать. Если я прекращу делать свои акции, то неизвестно, во что это превратится.

Я никогда не знаю, чем закончится акция. Не могу это срежиссировать.

Покинуть Россию я смогу только, если буду знать, что меня хотят убить и конкретно охотятся. Наверное, жертвовать жизнью я не стану.

Я отношусь к СМИ как к инструменту власти, ровно такому, как психиатрия, законодательная система, то есть я работаю с этим инструментом, как с полицией, заставляю работать на цели и задачи политического искусства. Власть пытается каждый раз назвать меня сумасшедшим, преступником, а я отстаиваю, что я художник и делаю политическое искусство. Это борьба за общественное мнение. Нету такого, что доступ только у них. В этом мне повезло – эпоха технологическая.

Главное фото - скриншот с видеозаписи акции Павленского в поддержку Pussy Riot.